Бег с препятствиями Юлии Рутберг

Юлия, во-первых, поздравляем вас со званием народной артистки! Очень донимают поклонники? Все друзья очень живо откликнулись и искренне поздравляли! Я от этого, наверно, как-то расцвела. И мама моя (папа несколько лет не дожил), конечно, была горда.

Знаете, это какой-то результат прожитой жизни. Результат моего труда. Это мои родители, мои изумительные педагоги. И конечно, режиссура, с которой мне чрезвычайно повезло в жизни, я застала лучших режиссеров 20-го века! Они дали мне огромный опыт и умение выходить на сцену не просто так.

Народный артист — это все же не просто количество появлений в телевизоре или на обложках журналов. Это то, что ты можешь предъявить людям. Ты выходишь к этому народу, к этой пастве — и что ты предлагаешь? Куда за собой ведешь? Я и так всегда очень отобрано относилась ко всему, что делала и что мне предлагали в театре, а сейчас хочется не то что соответствовать, а чтобы это сложное положение (обожаю сложности!) дало какие-то «плоды просвещения». Препятствия всегда дают какой-то новый результат. Я люблю бег с препятствиями.

Удивительная пластика вашей Козочки напомнила о вашем отце, известном мастере пантомимы Илье Рутберге. Один из героев спектакля «Улыбнись нам, Господи» говорит: «Куда бы мы ни поехали, куда бы ни шли, мы едем и идем к нашим детям. А они идут и едут в противоположную от нас сторону все дальше и дальше… И никогда мы с ними не встретимся…» Вы актриса в третьем поколении, наверное, всегда были близки со своими родителями? Да, так сказать, нетипичная семья. Но, с другой стороны, абсолютно типичная. Это правильно, когда дети идут вперед, дети и должны быть лучше своих родителей. Иначе Земля просто остановится в развитии своем и в какой-то перспективе того, зачем мы приходим в этот мир.

Лучшее, что мы можем сделать, — дать жизнь другому человеку. И вот лучшее, что я сделала в своей жизни, — это мой сын. А лучший подарок, который он мне мог сделать, — мои внуки. В какую бы сторону ни шел мой сын, у нас с ним всегда есть и любовь, и дружба, и уважение друг к другу. Никогда не хотела, чтобы он проживал жизнь, которую я ему придумаю. И всегда настаивала на том, что он должен сам выбирать, должен делать собственные ошибки. А моя функция — помогать ему и вместе находить выход из сложных ситуаций. Тут у меня не вето или указующий перст — этим не добьешься ничего, кроме разрыва.

У нас в семье детей не просто любят, эта любовь очень требовательная, осознанная. И любя, тебя могут ругать, помогать, и конечно хвалить. Детей обязательно нужно хвалить! Родители, семья — это то прекрасное, единственное место на свете, где тебя любят просто так. Чем больше ты дашь ребенку, пока ты есть и пока у него еще не такое сопряжение с этим безумным миром, тем он станет сильнее. В человеке должны быть внутренние силы, чтобы противостоять. А любовь и добро — силы очень мощные, они помогают противостоять насилию, сегодня идущему на нас просто девятым валом. Чтобы не произошла деструкция, человек должен на чем-то настаивать в своей жизни.

Вы очень заняты в театре, в кино, на телевидении, была ли у вас возможность заниматься сыном? Гриша (Григорий Кузнецов, сын Юлии Рутберг и актера Александра Кузнецова. — Н.М.) всегда имел этот выбор. Понятно, что ребенка до определенных лет надо просто вырастить. Этим, конечно, занимались мама с бабушкой, потому что я на 3-м курсе родила, у меня пошли дипломные спектакли, потом я поступила в театр… Но ни одного своего отпуска, пока сыну не исполнилось семнадцать, без него не провела. Мы всегда и везде были вместе.

Сейчас ему 28. Гриша вернулся к своему первому образованию и работает в рекламе. Учился и в Щукинском, только с актерской профессией у него не очень срослось. Но думаю, его дети подрастут и он вернется в кинематограф. А вот театр его не убедил. Немножко там поработав, он решил, что это не совсем мужская профессия.

Актеру нельзя без обаяния

А счастливые актерские браки — обычное дело или редкое исключение? Думаю, «профессиональные» браки — это очень трудно, с одной стороны. И счастливые среди них — скорее, исключение, потому что тут одноименно заряженные частицы и все равно происходит трение. Но, с другой стороны, пожалуйста: Немоляева и Лазарев — вместе всю жизнь и какие-то совершенно потрясающие отношения. Филатов и Шацкая. Караченцов и Поргина. Юрский и Тенякова. Но не все выдерживают, когда находятся в одной, актерской, профессии. Поскольку это публичность. Это какие-то награды или их отсутствие. Это звания. Не каждый способен пережить успех другого человека, даже если очень любит.

А что вы скажете о современных актерских династиях, которых появилось очень много? Могу сказать только хорошее. Дети из актерских семей приспособлены, в них уже есть природа и подпитка. Другое дело — масштаб дарования, который выясняется уже потом. Ну, хорошо, ты можешь по блату поступить. Можешь отучиться по блату. По блату могут даже взять тебя в театр. Но невозможно по блату играть на сцене, потому что выходишь — и ты один на один с публикой.

И даже если актерские дети менее одарены, чем кто-то, или раскрываются не сразу, в них есть театральная культура, есть понимание дела. И на актерском курсе они организовывают вокруг себя тех, кто пришел «на новенького». А уже дальше все беспощадно, даже у самых талантливых. Иногда начинает складываться судьба, а куда потом деваются эти люди? Или, наоборот, кто-то терпеливо дожидается момента, а потом раз — и у нас Болтнев! И Болтнев стал одним из первых артистов, потому что снялся у Германа, попал в Театр имени Маяковского. Очень много зависит от характера человека, его личностных качеств. Не бывает просто талант и просто человек, все это в одном флаконе.

Какой же характер нужен актрисе, без чего нельзя обойтись? Вот без обаяния обойтись нельзя, что и Станиславский признавал. А это как любовь — какая-то биохимия. Человек может быть образован, начитан, но антипатичен, слушаешь его — и не слышишь. Или он как 533 энциклопедии — и мертвые знания лежат мертвым грузом в этом человеке. А другой знает гораздо меньше, но умеет так все это преподать, что для людей открываются бездны.

Раневская — имя нарицательное

Если бы вас поставили перед жестким выбором: заниматься только психологическим театром — или, скажем, исключительно публицистическим, театром-док, что бы вы предпочли? Отказалась бы от такого ярлыка, потому что, к сожалению, знаю, что такое ярлыки. Мне навесили ярлык, когда я пришла из училища. В училище я была харАктерная актриса. Вот харАктерная — и всё! Так продолжалось до тех пор, пока я сама не перевернула эту ситуацию. И первым был спектакль «Фрекен Жюли» по Стриндбергу. Потом Морин Фолан в «Королеве красоты» Мак-Донаха в постановке Миши Бычкова. После этого Миша Цитриняк сделал «Медею» Ануя и «Крик лангусты» Марелла. При этом я играю Кабато в «Хануме», играла мисс Хиггинс в «Пигмалионе». Сыграла Фаину Георгиевну Раневскую в сериале «Орлова и Александров». А в украинском мини-сериале «Мотыльки» — врача, который работает в Припяти и получает дозу смертника.

Я переломила ситуацию, ведь в человеке столько всего! И Фаину Георгиевну использовали в харАктерных ролях, но Ромм осмелился дать ей «Мечту», и Чаплин назвал ее одной из самых выдающихся актрис 20-го века. Вот такое умение смешить людей и огромная внутренняя глубина — это как раз прерогатива настоящих комиков. И я всячески разодрала, просто когтями, этот кокон, эту кольчугу, которую на меня пытались надеть. И содрала этот номер, который мне дали. Теперь я человек без номера. А вообще, это самое отвратительное, когда человеку указывают его место.

Похоже, Раневская занимает в вашем сердце совершенно особое место? Да, я еще училась в 10-м классе и увидела ее вживую, на сцене. Папочка тогда делал в Театре имени Моссовета замечательную сказку Анатоля Франса «Пчелка», и была возможность достать два места для нас с мамой на спектакль «Дальше — тишина». Это оказался последний спектакль, который сыграла Раневская! С тех пор все, что о ней выходило, что о ней было написано, я смотрела и читала многократно.

Да, это для меня очень значимый повод для размышления. Безупречное существование! Отобранность. И такой ум в этом присутствует, такие четкость и профессионализм! Никто не смог работать «под нее». И она стала именем нарицательным: о тех, кто делает шаг к ней, говорят — вот, похоже на Раневскую. Или как Раневская, в стиле Раневской. Это уже целое театральное направление.

О вас ведь так говорят? Иногда слышу. Но реагирую спокойно, хотя и очень признательна. Но у меня есть и что-то свое. Другое дело, горжусь тем, что во мне есть какие-то созвучные Раневской вещи (как говорят), с точки зрения юмора, самоиронии, какого-то органичного гротеска.

Меня поцеловала Миннелли

Где-то близко к этому актерскому типу, наверно, Лайза Миннелли? Да! Лайза Винсентовна Миннелли (смеется) долго была моим кумиром, я ее обожаю. Это человек, который очень много сделал для меня. Как и Инна Михайловна Чурикова, не зная еще о моем существовании, очень много для меня сделала.

Мне кажется, это актрисы, которые способны пробудить соки в других, наполнить каким-то бесстрашием. Они бесстрашны и безупречны на сцене. И дело не во внешности, а в даровании, в каком-то особом попадании в материал и в невероятной искренности и убедительности того, что они делают. Попадает в сердце. Это какая-то уникальность, штучность, неповторимость, ни на кого непохожесть. То, что уже ни с кем не ассоциируется, просто в тебя льется поток чего-то невероятного.

С Миннелли вы были знакомы только по ее фильмам? Ну, Миннелли один раз меня поцеловала. Это был ее первый приезд к нам 22 года назад, выступление в концертном зале «Россия». Родители дали мне 100 долларов, я купила с рук билет и попала в литерный ряд. Рядом со мной сидел Роберт Робертович Стуруа.

А я принесла семнадцать белых гвоздик и на первом «Кабаре» подошла и вручила их Лайзе. Она наклонилась и поцеловала меня! Я повернулась к зрительному залу — в глазах оранжевые круги. Мне стали протягивать руки и просто повели, потому что меня стало шатать. Села рядом с Робертом Робертовичем, он взял меня за руку и сказал: «Ну все, дорогая, не умывайся сколько сможешь!» (Смеется.)

Артист — это космонавт и фотомодель одновременно

Вы говорите, что вам невероятно повезло с великолепными режиссерами. Несмотря на то, что вы служили все годы в одном театре? Да-да! Это, прежде всего, благодаря Михаилу Александровичу Ульянову, потому что мы были первым набором у этого совершенно уникального артиста, мыслителя и просто человека. Не знаю больше таких худруков, у которых всегда был открыт кабинет и к нему можно было придти по любому поводу. Когда мы пришли, он для нас был дедушкой, потом стал отцом, и это абсолютная правда, в этом нет никакого преувеличения.

Он сказал: «Вот эти будут средним поколением». И сделал такое среднее поколение Вахтанговского театра! Сам был артистом и прекрасно понимал, что это такое. Думал о будущем именно как худрук, который является артистом. Он не ставил спектаклей, но сделал ставку на режиссуру.

Мой первый спектакль, благодаря которому я пришла в театр (и это для меня, конечно, знаковый режиссер, на всю жизнь), поставил мой педагог Гарий Маркович Черняховский. Это была «Зойкина квартира». У меня была Двойра в созданном Аркадием Фридриховичем Кацем «Закате» — и за нее меня впервые стали хвалить просто до умопомрачения.

Дальше я встретилась с Петром Наумовичем Фоменко, и после этой его школы стала, считаю, абсолютно профессиональным человеком. Потом работала с обожаемым Романом Григорьевичем Виктюком, с удивительным Михаилом Бычковым. А также с Михаилом Цитриняком, чьи «Медея» и «Крик лангусты» идут просто на ура и ездят на разные гастроли. Минувшим летом, в июле, мы вдвоем с Андреем Ильиным вернулись из Америки, где с «Криком лангусты» брали тысячные залы. И залы вставали. Это было что-то невероятное. Такой Эверест! Потому что десять спектаклей, с каждодневными переездами и перелетами, сразу после выпуска.

Такая вот проверка для меня. Знаете, очень много (не в упрек вам!) может выходить статей, и спасибо, что проявляют к тебе интерес и уважение. Но это не говорит о том, что ты сделаешь сегодня вечером. Когда попадаешь в абсолютно экстремальную ситуацию, где от первых двух спектаклей зависит все остальное. Потому что начинается мгновенный изустный телеграф. И ты проходишь по себестоимости. Да, на тебя хотят купить билеты, тебе оказывают доверие, но если ты его не подтверждаешь — мама не горюй.

Америка в этом смысле очень жесткая страна. И мы ее поставили на попа! И это было здорово, потому что мы шли под маркой Театра Вахтангова, а до этого у нас были там большие гастроли в Америке с «Улыбнись нам, Господи», еще раньше туда приезжал «Евгений Онегин» — огромные спектакли.

Знаете, в 50 лет хочется отдавать себе отчет, кто ты такой есть. И «самоидентификация Борна» произошла все-таки в этом смысле. Потому что есть вещи объективные, когда понимаешь, чего ты стоишь, а это очень важно для артиста. Обвешай его, елку из него сделай, в нос ему вставь премию — это ничего не значит. Здесь, сегодня и сейчас! Вот такая профессия безжалостная. Вы спрашивали, каким должен быть артист и, прежде всего, артистка? Так вот, это космонавт, олимпийский чемпион и фотомодель в одном человеке. Иначе — всё!

Абсолютный литовец

Возвращаясь к Ульянову. Он, кроме всего прочего, дал вам и Туминаса? Да, это последнее, что он сделал для театра. Для меня Михаил Александрович не просто эпоха, а это что-то эксклюзивное. Он, может, и администратором-то был не особым, но каким он был человеком и что он сделал для людей своими ролями, я вам передать не могу. Это такое служение театру!

Для него не было ничего важнее Театра Вахтангова. Как он отдавал всего себя! И уже совершенно больной, этот титан, Жуков на глазах превращался в полную немощь, он приходил в театр, он делал свое дело. Среди артистов не может быть святых для Церкви, но для артистов — может. Вот я бы придумала орден святого Михаила Ульянова. Святого! То, как он закончил свою жизнь и что он сделал, это может сделать только великомученик.

И Римас Туминас не смог ему отказать! Он не пришел бы к нам, не такие у Туминаса были планы. Но он дал слово.

А в чем суть Туминаса, чем он вам дорог? Это, конечно, человек тотального театра. А это когда существует мощнейшая режиссура и когда этому режиссеру подчинено все. И весь спектакль, и пространство, и художники, и музыка, и артисты, и костюмы. Когда это не тоталитарный, а именно тотальный театр. И у нас изменилось абсолютно все, отремонтированы все помещения.

А главное, что он хуторянин, хозяин, он знает, что такое фуганок, рубанок, умеет пилить, строгать, рубить топором. Он хозяйственник. Он не то что запретил воровать, а, кажется, сам отрубит руку человеку, который это сделает. Туминас вывел наш театр на мировую арену. Сколько мы успеваем ездить и по России, и по всему миру… И можете представить, что у нас в этом сезоне 14 премьер, на двух площадках?!

Словом, это проекция его внутреннего — упорядоченного — мира во внешний? Да, и он себя тратит совершенно невероятно. Мне кажется, что он затеял какую-то шахматную партию. Даже не могу понять, с кем, потому что он все время делает непредсказуемые ходы. Он гроссмейстер. И упорядочивает мир, пытается взять обломки и осколки — и на глазах зрителя собрать и гармонизировать мир. Чтобы показать людям, что можно не только уничтожать и не только разбрасывать, и не только раздирать. Очень трудно стало жить, но когда мы играем спектакль в нашем театре, мы восстанавливаем себя.

То, что он абсолютный литовец по всему, — это понятно. То, что для него существует русская культура, — это для нас безусловно. И что у него собственный взгляд на любого автора. Но он человек мира, потому что то, что он делает, это признают и это интересно всему миру.

Без ультиматумов и санкций

Чувствуются ли какие-то перемены в российском зрителе в связи с резким подъемом патриотических настроений? Нет. А у нас в репертуаре нет таких спектаклей, которые «утром в газете — вечером в куплете». У нас совершенно не ангажированный театр, занимаемся искусством и делом. И пытаемся рассказать, что есть простые человеческие ценности и у каждого есть свой Бог. И человек имеет право выбрать своего Бога. Что люди должны договариваться. И что жизнь человеческая бесценна и нельзя убивать. Что «все меньше мыслей, все больше пуль».

Люди разучились разговаривать, разучились слушать и слышать. А театр — это очень серьезная надега и подмога для того, чтобы люди не разобщались. Куда бы мы ни приезжали, хотя бы на полчаса после наших спектаклей люди немножко забывают о том, что они, может быть, ненавидели русских или были антисемитами, или что-то такое еще.

Они помнят о том, что им показали талантливые люди, — и думают, что, возможно, не стоит вот сейчас брать автомат и в них стрелять. А, может быть, стоит о чем-то подумать, стоит руку протянуть или цветок подарить и поблагодарить за то, что долго ехали и три часа играли, и плакали… Ну, убеждать как-то по-другому! Не ультиматумами, не конфликтами, не санкциями, не прикладами, не пистолетами, как прежде! Да что ж такое-то?! А все это списывается еще и на Бога…

Юлия, почему вы лично не продолжили свои постановочные опыты — был же у вас мюзикл «Вся эта суета» по мотивам «Весь этот джаз» Боба Фосса? Там я была больше продюсером. Сама собрала весь материал, с точки зрения режиссуры помог Владимир Иванов, музыкальными номерами со мной занималась наш музыкальный руководитель Татьяна Агаева. Буквально за пять репетиций мы придумали и пластику вместе с Олегом Глушковым, которого много выдвигают на всякие «золотые маски». Все спонтанно вылилось из моего вечера в Доме актера — и Владимир Владимирович решил, что из этого стоит сделать. Так сказать, и «Кабаре», и блуждающая Лайза Миннелли, и любимый Боб Фосс как-то ему во мне померещились.

Сейчас «Всю эту суету» играю реже, но у меня появился поэтический моноспектакль-концерт, где есть Вертинский и Окуджава. И с ним я тоже скоро должна поехать в Америку, по десяти городам.

Вы еще любите выступать со стихами. Сейчас время для стихов? Да! Последние года два у меня много концертов, много езжу. Тысячники беру — и слушают с таким замиранием, с таким вниманием! Люди всегда тяготели к слову, а поэзия — это слова, отобранные годами, веками. И неправда, что публика глупа, что уже не та аудитория. Все зависит от артистов, от того, что они привозят и кому. Потому что на Пушкине и на Лермонтове любой токарь и лекарь может заплакать. Не надо его унижать — ты дотяни его до своего уровня, если ты такой умный. Приехал — так помоги человеку, и не надо подавать себя свысока. Делом занимайтесь, господа, де-лом!

Посмотрим, что останется

Вас считают сериальной актрисой, хотя в большом кино вы тоже снимаетесь? Начала у Евгения Гинзбурга, сыграла Фернанду на телевидении в его «Руанской деве по прозвищу Пышка». Потом был Владимир Мотыль, очень маленькая роль в фильме «Расстанемся, пока хорошие», но я ее очень люблю. Люблю комедию «Прощайте, доктор Фрейд» Марины Мигуновой, там у меня уже главная роль. Очень смешная и прекрасная комедия получилась «Кушать подано!». Ее показывали уже раз двести, у этого фильма огромное количество поклонников. Из последних работ мне интересен мини-сериал «Мотыльки», о Припяти, о Чернобыле. И не пожалела, что сыграла Фаину Раневскую в сериале «Орлова и Александров».

А то, как, что и кто считает… Я считаю, что в пьесе «Три сестры» должно быть три сестры. Именно три. Я же читаю Антошу Чехонте. И кто что еще считает, — меня это совершено не волнует. Не стоит опираться на досужие разговоры, на Интернет и т.д. Просто в театре мне как-то очень повезло, там я, в основном, артистка большой формы. И если сегодня вы увидите мою небольшую роль, почти без слов, Козочку, которую я обожаю и посвящаю моему папочке, то у меня за спиной «Медея» и «Крик лангусты», где я просто не схожу со сцены.

Что касается кино… Ну, что скрывать, я наверно, не суперкрасавица, поэтому тут со мной сложно. С Фаиной Георгиевной было тоже сложновато… Но давайте подождем, пока я состарюсь, и тогда посмотрим, что останется.