Филипп Григорьян: «Я – животное, существо не интеллектуальное»

– Думаю, это связано с изменением психики. Я почти перестал читать длинные тексты. Если мне нужна какая-то информация, или я не понимаю какого-то слова, тут же гуглю его. И через пятнадцать минут забываю о нем. Мне кажется, это новое антропологическое свойство. У меня пустая оперативная память. А на «хард-диске» записаны вещи, которые реально сущностно для меня важны, а не важны вообще для культуры. Но спектакль, и вообще театр, это очень многосоставное явление. Скажем так: мне стало не хватать своего мозга – необходим диалог с экспертом. Поэтому я без драматурга скорее всего ни за что работать не буду. То есть без человека, с которым я сочиняю спектакль, который помогает мне вписать его в контекст. В моем случае это Илья Кухаренко и Ольга Федянина. Но «сочинение» спектакля совместно с драматургами спектакля – не новое явление в режиссуре.

- А когда вы еще не завязали с чтением, вы много читали?

– Я действительно много читал, когда учился в театральном институте. Всю жизнь любил романтизм, особо выделю Гофмана, который был прочитан весь по многу раз, кроме «Элексира сатаны», (история монашеских угрызений меня никогда не трогала). А что касается Крейслера и всех сказочных историй – выучено чуть ли не наизусть.

– А литература нравственных терзаний? Ее ведь тоже преподавали в институте.

– Вы про Достоевского? Я его раньше очень любил. Студентом актерского факультета играл Порфирия Петровича. И на этом отрывке сформировался как актер, поскольку до третьего курса у меня ничего не получалось, не было механизма. Я не мог понять, как они это делают – мои однокурсники. Педагоги терпели меня, видимо, за какие-то сверхъестественные качества, за обаяние. Держали на курсе, как фрика, пока на моем пути не встретился педагог Михаил Петрович Семаков, который выстроил понятную для меня линию. И тогда я сыграл Порфирия Петровича в отрывке, где Раскольников говорит четыре фразы, а все остальное время говорит Порфирий Петрович. В том числе, за собеседника. И всю эту роль он мне выстроил по системе оценки фактов: увидел, оценил, отреагировал и провел меня по ней, как по канату от точки до точки. Этим кодом я пользуюсь до сих пор – уникально работающая вещь! Как брать физическое самочувствие и как устроена оценка факта – вот две самых важных вещи, которым я научился в институте.

– Вы начали преподавать актерское мастерство сразу после окончания института, поступили в аспирантуру – что сподвигло вас на уход в режиссуру?

– Между моментом, когда я перестал быть актером и моментом, когда я стал режиссером, прошло много времени. В театре у меня не было больших ролей, какие-то роли были, конечно. Мне просто стало невыносимо скучно. Всю свою жизнь я был художником. Это почти то же самое, что режиссером.

– Но вы никогда художеству профессионально не учились.

– Учился. Но бросил художественную школу в 13 лет, поскольку перестал понимать смысл натюрмортов и гипсов – это было связано с каким-то подростковым протестом, обнаружением себя. Увлекся абстракцией. Хорошо помню тот момент. Некому было меня учить, вокруг был сплошной академизм. Нужно встретить правильных людей. Современное искусство – это такая вещь, которую нужно изучать.

– Отсматривать? Или читать об истории искусств, чтобы понимать контекст?

– В современное искусство по-разному попадают. У меня нет никаких специальных знаний про современное искусство, я в нем как-то расту. Я – животное, существо не интеллектуальное.

– Как повлияла ваша театральная семья на выбор сферы деятельности?

– Я вырос в театре, поэтому он у меня в крови. Я в нем прекрасно ориентируюсь. И никогда не заблужусь в любом новом для меня здании театра. Но я и ненавидел театр с детства. Для меня это – травма, потому что – вот это вот слово «надрыв», который в последнем касторфовском спектакле «Братья Карамазовы» все время произносится по-русски, потому что не могут его перевести. Так вот этот надрыв – абсолютно противоположен тому, что хочет чувствовать ребенок. Ребенку нужна система, чистота. Спокойствие. Я с надрывом борюсь – и в искусстве, и в личной жизни.

– Как вы боретесь с надрывом в личной жизни?

– Стараюсь все себе прощать. Почти все! Если тебе все надоело и у тебя депрессия, это не значит, что ты плохой. Лежи, играй в компьютерные игры и не угрызайся. Хотя, наверное, для человека, который привык судить каждое свое действие, это было бы проблемой психического порядка, он нашел бы массу поводов себя за это замучить. Для меня искусство – часть жизни. Жизнь для меня важнее, чем искусство. Я хочу быть счастливым человеком – и я счастлив.

– То есть к искусству вы относитесь легкомысленно. Легко и играючи?

– Нет, конечно, но хотелось бы так.

– Например, отсутствие художнического образования не мешает вам быть самому себе сценографом.

– Я в театре, в ремесленном смысле, могу делать все, кроме музыки. Уже в институте все делал сам – на самостоятельных отрывках. Театр – это совокупность. Образы, ситуации и атмосфера в совокупности – вот это самое интересное. Может быть, еще прием. Или способ – вот за этим я слежу. Но главное, для меня, это совокупность. Как в жизни, в которой все явления погружены в единый поток.

– У вас есть работы, которые хочется переделать?

– У меня дома есть несколько холстов, которые я пишу на протяжении 20-ти лет. Я их не собираюсь никому показывать и периодически уничтожаю по одной. Это как с едой – чем меньше к ней прикасаются, пока готовят, тем лучше. Мастерство заключается в том, чтобы все решить одной линией. Вдохнул – и начертил. Может быть большой период подготовительных эскизов. Но сам процесс. Вот нарисовал линию – а потом начинаешь подтирать, грязь разводишь, вроде, более правильную форму начертал, но смотреть на грязищу, которую ты развел.

– Те есть первый жест был более искренним?

– Откровенным. Слово искренность мне категорически не нравится. Энергия искренности близка энергии заблуждения. Иногда фатального. Близка к фатальному надрыву. А откровенность – вещь полезная.

– Когда вы что-то делаете, вы сознаете, что хотите сказать миру что-то о себе и о своих проблемах?

– Конечно! У меня всегда есть такая мотивация.

– Что вы хотели сказать о себе «Заводным апельсином»?

– Там в центре истории человек, который страдает от того, что он – не гений.

– Там такое замещение патологической жестокости патологическим эстетством. Это про вас?

– Да, это про меня. Только я героя стараюсь не убивать – которого Берджес убил в себе.

– В отличие от многих режиссеров условно вашего поколения, вы не прослыли скандальным. Как вам это удалось?

– У меня есть такое свойство, довольно смешное. Я прихожу в театр, сдаю экспликацию. На словах звучит, как ужас-ужас, как политический памфлет или провокация, на словах. Потом выходит спектакль, и ничего этого на сцене как бы нет! И это каждый раз. Я любой страшный ужас, самый чудовищный разбор в результате преобразую каким-то своим свойством – не знаю, как оно работает. Стараешься, выкручиваешь, чтобы просто кровь из глаз, а потом какие-то бабушки выходят из зала и говорят: «Ой, так красиво было. ». Есть у меня такое свойство: какую бы бомбу я ни хотел взорвать, от взрыва только лепесточки летят.

– А скандальность содержания?

– Да я вообще предельно неполиткорректен всю свою жизнь. Но так устроена ткань моих спектаклей, что это растворяется и уходит на второй план. Я могу начать яростно на этапе разбора, но в ткани спектакля этого нет. Все как-то уравнивается.

– Например, Тартюф в вашей интерпретации выступает в роли Григория Распутина – рискуете задеть чувства верующих.

– Прочитал где-то, что американцы обязали гомеопатов писать на коробках с гомеопатическими средствами, что гомеопатия ненаучна. Кто-то пошутил, что надо вешать таблички на дверях храмах, что религия ненаучна и бога нет. Я – советский пионер. Я при этом не агностик и гомеопатию принимаю. Но я советский пионер. Мои родители – советские пионеры и комсомольцы. И бабушка с дедушкой. А наши предки сами сожгли храмы и расстреляли священников. Поэтому не надо, пожалуйста, никого лечить этими чувствами. Да, я за то, чтобы ворошить прошлое и разрывать могилы. Иначе нет будущего. А так любое движение может быть оскорбительно. Обидеться можно на что угодно. Вопрос в том, кто зарабатывает на этой обиде. А страну населяют советские пионеры.

– Пьеса Мольера - это был ваш выбор? Кто виноват в истории семьи, которую представили вы?

– Я придумал этот спектакль лет 10 назад. Открываешь текст «Тартюфа» – и сразу понимаешь, насколько формально этот сюжет совпадает с историей семьи Романовых. Виноват, конечно, Оргон. Очень банально. Просто струсил – как это бывает с мужчинами-воинами, которые, приходя с войны и теряются в мирной жизни. А на войне был героем. То есть, пока он находился в обстоятельствах, где он все понимал, – у него было все в порядке. Хороший отец, блестящий начальник попал в ситуацию, для которой у него нет никакой схемы поведения. Страх неведомого.

– И комедию вам удалось превратить в трагедию.